…и вот если бы этот истинный праведник, который есть в каждом поколении, открылся бы миру и все приблизились бы к нему по-настоящему, мир был бы уже исправлен, по­скольку в силах этого праведника исправить весь мир, лишь бы только не замалчивали и не скрывали его. Но в каждом поколении есть подобие войны Амалека (он же Сатан, он же дур­ное начало в человеке, прим. переводчика). И основная война его, Амалека, да сотрется имя его – именно против этого истинного пра­ведника, главы «дома». Поскольку Амалек – это подобие главы темных сил. Поэтому все войны его – лишь только против истинного главы «дома». Потому что Амалек не желает сражаться ни с малым, ни с великим, лишь только с самим главой «дома»… Но сражаться с самим главой он не в силах. Поскольку этот истинный праведник, глава «дома», уже удо­стоился победить и сломить его совершенно. Так как он уже поборол в себе все пороки и все дурные качества полностью, совершенно и окончательно, до такой степени, что не оста­лось в нем ничего дурного, нисколько, даже малой капли. И еще после этого продолжал в каждодневном самопожертвовании принимать на себя страдания, тяжкие, горше смерти, ради освящения Имени Его, благословен Он, и ради народа своего Израиля. Потому, конечно же, нет Амалеку, который является главой злых сил, никакой возможности борьбы с самим праведником. И поэтому война его заключает­ся именно в том, чтобы запутывать мир посто­янно. И во всякое время возбуждать крупные споры против этого праведника, главы «до­ма», чтобы отдалить от него Израиль, дабы не возвратились ко Всевышнему, благословен Он, благодаря этому праведнику, главе «до­ма», у которого есть сила вернуть весь мир к добру, как сказано выше.

Поскольку скверна Амалека довольна, даже если приближается Израиль к любым духов­ным лидерам, которые есть в мире. И не толь­ко к предводителям явно злых сил от которых идет основная нечистота, как например, идей­ным вождям философских групп и атеизма. Но даже и к тем духовным вождям, у которых есть удел в святости, людям в общем кошер­ным и даже праведникам. Лишь только есть в них еще некая доля дурного и не обладают они силой вывести Израиль из плена зла к добру. Поэтому доволен Амалек, если эти духовные вожди будут в величии и славе, все­мирно знамениты и наделены большим воз­вы­шением и предводительством. И все его злые намерения только затем, чтобы сокрыть этим имя истинного главы «дома», который являет­ся предводителем всех главенствующих в мире. Так как он – подлинный хозяин «дома». И главное исправление всех живущих в этом мире, т. е. возвращение к Всевышнему, благо­словен Он, – именно через него.»

...Когда англичане вошли в Тверию, была тогда эпидемия холеры, упаси нас Б‑г, и все дети р. Ис­раэля умерли в эпидемии и остался у него лишь последний сын 12-ти лет. Р. Ис­ра­эль принял не­счастье стойко и с верой. В кон­це концов умер также и он, сказав, что заби­рает эпидемию с собой и мор остановится. Так оно и было. Остался я один, как куст в степи. Потом ездил я в Иерусалим – принять учение хасидизма от браславских ста­рейшин, кото­рые были там, и были они людьми замеча­тель­ными.
    Сейчас я хочу рассказать еще о р. Исраэле, который пребывал в святости все дни недели и был наподобии «святая святых» в Шаббат. Он видел Шаббат, ощущал свет Шаббата. На­певы его и танцы были изумительны. И мы бывало танце­вали всю ночь, и это было чем-то совершенно необычайным, поскольку не вида­но ни в одном те­чении хасидизма таких тан­цев. Также видел я в нем веру и убежденность такой силы, что не пред­ставить и не описать. Однажды видел его на горе Мирон, стоящем у надгробья. Был тогда зимний день, и он про­стоял весь день у надгробья. Он стоял с одной стороны, я – с другой, в чтении «Те­илим». Слова его были, как пламенеющие угли, в страхе, в слиянии и в сладости такой, что по­доб­ных «Теилим» я в жизни уже не слышал. И хотя обычно при плаче в конце концов «ис­ся­кает ис­точник», у него же – все время при­бы­вал и усили­вался. И слезы его омывали над­гробие до того, что оно было мокро, будто облили водой. Все это я ви­дел собственными глазами.
    Однажды шли мы в одно селение, и в доро­ге разразилась гроза, сделался словно потоп, и шли мы по большому оврагу. Мы шли, месили глину, пытаясь спастись. Так прошло несколь­ко часов, пока мы не увидели свет свечи. Во­шли, и как увидел хозяин наше положение, сразу же дал нам смену одежды, и подали чай. А р. Исраэль встал молиться вечернюю молит­ву. Подумал я про себя, что в эту ночь, конеч­но же, не сможет он встать для молитвы в пол­ночь, после всего, что произо­шло с нами, по­скольку я, хоть и был молод, не мог и пошеве­литься. Устроили нам постель. И вот не про­шло много времени, как р. Исраэль превозмог себя, подобно льву, и поднялся. И «полуночи» та­кой, что провел он тогда, не видал я в своей жиз­ни. Потом подошел он к столу, зажег све­чу. А я ворочался в постели и не мог найти успокоения душе своей. Поднялся я тоже, приблизился тихо к двери и увидел: стол дро­жит, будто был он маши­ной большой и мощ­ной, и все сотрясается. Напал на меня стыд и позор, и стеснялся я подойти к не­му. Преодо­лев себя, подошел и увидел, как лицо его светится. И когда увидел облик его, удалился от большого стыда. Утром молился он, как обыч­но, с рассветом. И молитва была в сла­дости такой, что все жители селения, которые вышли на работу, отановились у дома и слу­шали в трепете его мо­литву. А я находился с ним в одном доме и думал, что вот еще не­много и отдаст он душу свою от великого упо­ения, особенно, когда произносил благосло­вения и читал «Шма...». Душа его исхо­ди­ла, словно у младенца, доходящего до неистового плача (что называется фаргеэн). После мо­литвы вошел хозяин дома, встал перед ним, как перед царем, приготовил ему стол из всего лучшего, и просил его придти и отобедать. А домашние – женщины – покрыли локти тем, что было под ру­кой, полотенцами и тому по­добным, от большого трепета пред лицом свя­тости. Р. Исраэль сказал хозяину, чтобы тот простил ему, поскольку он ест лишь хлеб и чай; и не из-за сомнений в кошер­нос­ти, не дай Б‑г, но таков его обычай.
   В юности был р. Исраэль любим всеми жи­теля­ми города. Отец его был большой купец, и р. Ис­раэль управлял всей торговлей, по­скольку обладал внешностью, внушающей уважение. И он расска­зывал мне, что сердце его всегда горело и жаждало обрести страх пред Небесами. И бывало, заходил он на склад товаров, и между бочками уединялся и взывал из глубин сердца и умолял, чтобы удосто­иться быть человеком по-настоящему благочести­вым. Каждый из зажиточных горожан хотел ви­деть его женихом своей дочери. Еще до то­го, как приблизиться к раби Нахману из Брас­лава, в уеди­ненных молитвах он просил мило­сти и молился о страхе Небесном. И однажды он искал в святых книгах и нашел нечто из раби Нахмана. И он тоже не знал, кто автор книги, и только потом ему стало известно, что это из книг р. Нахмана из Браслава, и принял он имя: «браславский хасид». Отец про­сил его воздержаться от этого, но не мог подейст­во­вать, вплоть до того, что лишил его на­след­ства. И тогда он пошел в Умань и жил там много лет, и там женился. Впоследствии отец его прекратил противодействовать ему.У р. Исраэля было несколько имен. Фами­лия его была Гальперин, и называли его также «Кар­до­нер», по названию его города. В Иеру­салиме, Цфа­те и Тверии называли его р. Исра­эль Бреслевер. Так и стоит на его надгробии: «Здесь захоронен р. Исраэль Бреслевер сын р. Иегуды Алеви».
    И еще хочу я рассказать историю прибли­жения одного гера. Дело было так. В Тверии был один гер, который прибыл из России. Он был большой праведник. Обычно читал весь сидур, и лицо его сияло от трепета перед Небесами. Он обладал крупным телосложе­ни­ем и львиной внешностью. Обитал в гостин­ном доме, потому, что тогда был большой го­лод, и никто не принимал его в дом, посколь­ку съедал он каравай хлеба за трапезу. А кто мог устоять в этом в те дни!? А поскольку чер­та гостеприимства р. Исраэля не имела предела, предоставил он гостю место в своем доме. И так как не было у того смены белья, то запах пота от него разил страшный, и руба­ха его сделалась толстой, как кожа, и никто не мог стоять с ним рядом. Когда приблизился Песах, пошел р. Исра­эль к торговцу и заказал для него новые одежды, и он оделся, помылся и был гостем его все дни Песаха. В ночь Се­дера поспешил я закончить Агаду и пошел к р. Исраэлю. Увидел: народ стоит там, а внутри дома – свет великий и танец и весе­лье; по­скольку гер этот от большой радости, что во­шел под сень Шхины и выпало на его долю быть близким к р. Исраэлю, видя упоение та­кое и лю­бовь к заповеди, начал танцевать от великой радо­сти, а поскольку он был могучего сложения, весь дом содрогался. Подойдя к двери, я постеснялся войти, поскольку было там присутствие Шхины. Потом вошел и тоже присоединился к танцу до рассвета.
    После того, как р. Исраэль умер, я подни­мался в полночь и шел в микву. И однажды в полночь задремал над книгой и увидел, что я посреди моря, кругом – бурные волны, и сов­сем уже было отча­ялся, думая, что вот я тону. Вдруг увидел посреди моря здание, и в сердце появилось немного надеж­ды и подумал, мо­жет сумею войти внутрь. Под­нялся я с боль­шим трудом по ступеням и возра­до­вался вели­кой радостью, что спасся из воды. Во­шел на веранду, и было там много комнат. Прошел все комнаты до конца, открыл последнюю дверь и увидел старца, белая борода которого спускалась на одежды. Были в нем приятность и красота неви­данные, и лицо его было моло­дое и приятное, Я вошел, а старец восседал в кресле. Когда я вошел, приветствовал меня старец: «Шалом алейхем!» и пожал мою руку с такой любовью, что я проснул­ся. Начал я ду­мать, каково объяснение этого сна, и не нахо­дил решения. Пришло мне в голову, испро­сив милости у Всевышнего, благословен Он, взять книгу со стола. Открыл ее и увидел, что это жиз­неописание учителя нашего раби Нахмана, и уви­дел – написано там, что тому, кто удо­стоится, он откроется в образе старца.
    И я хочу рассказать еще о днях, когда я был близок к р. Исраэлю. В Тверии жил один зна­ток Торы, весьма выдающийся в Торе и б‑го­боязнен­ности, из учеников «Хафэц хаима». Он каждый месяц проучивал полностью «Рэшит хохма», хотя книга эта, кроме того, что велика по глубине, ве­лика и по объему. Он закры­вал­ся в комнате и «ры­чал, словно лев» во время изучения «Рэшит хох­ма», и каждый месяц торжественно отмечал ее окончание. А по­скольку я искал средство для ду­ши еще перед приближением к р. Исраэлю, завя­за­лась меж­ду нами дружба, и я ходил, бывало, к не­му и учился с ним. Имя его было р. Цви Розенталь.
     После того, как увидел он противо­дейст­вие хасидизму Браслава и жестокость борьбы моей и страданий, пробудилось также и в нем желание, и начал он приближаться к хаси­диз­му Браслава. И было у него сильное стрем­ле­ние приблизиться к р. Исраэлю. И поскольку я был дружен с ним, при­ходил к нему домой и говорил: «Если желаешь ты испробовать вкус хасидизма, открою тебе свет такой, что нет подобного ему!». И хвалил ему очень р. Исра­эля. Обычно он ходил каждую суб­ботнюю ночь к хасидам Слонима, там расска­зы­ва­ли хасидские истории. Я ходил к р. Исраэлю от­крыто, а он – скрытно, поскольку говорил дома, что идет к хасидам Слонима, а шел к р. Исраэлю. По прошествии нескольких суббот, в которые он не появлялся, начали хасиды Слонима справляться о нем. Стали следить за ним и обнаружили, куда он ходит. Тогда на­ча­лись опасения, как бы вся мо­лодежь не при­вязалась к р. Исраэлю. И были за­действованы все силы, чтобы вырвать его оттуда, сторо­жили шаги его, и не мог он больше ходить к р. Исраэлю. Но сердце его горело святым огнем, и решил он идти в Иерусалим, присоеди­нить­ся к хасидам Браслава. Открыл он мне это в тайне. Был он очень беден, но силы герой­ской, и пошел пеш­ком в Иерусалим, за неиме­нием денег на проезд. Тесть р. Цви, когда ус­лышал такое, пошел к главе города и пожа­ловался на своего зятя, что тот ос­тавил жену свою, детей и уехал. Сказал: «Нужно арес­то­вать Исраэля Бера, так как он наверняка зна­ет, куда тот отправился».
    Р. Исраэль был гражданином Австрии. А суще­ствовал закон, запрещающий аресто­вы­вать авст­рийского гражданина, если он нахо­дится у себя дома, и лишь с улицы можно бы­ло забрать его. Но поскольку я был гражда­ни­ном Турции, взяли меня и арестовали. Потом все пошли к дому р. Исраэля, начали бросать камни, разбили окна и причинили разру­ше­ния. А он молился голосом, пронзающим сво­ды, будто ничего не случилось, и у всех, кто его слышал, появилось помышление к раская­нию. А городской глава прибыл с поли­цей­ским, и думал переждать, пока закончит он молитву – тогда вызовут его наружу и арес­ту­ют. Все молящиеся, окончившие молитву, вы­шли из синагоги и, видя весь переполох, иска­ли объяснение происходя­щему. Был там апте­карь и еще двое зажиточных граждан, что счи­тались уже из «новых». Но когда услышали молитву р. Исраэля, взволновались весьма и сказали главе, чтобы тот оставил его. Они вошли и говорили с р. Исраэлем, и с тех пор завязалась дружба между ними.
    Я же остался под арестом. Вошел офицер, меня связали, полицейские встали рядом и до­праши­ва­ли меня: «Где находится Цви Ро­зен­таль?». Отве­тил им, что он пошел в Иеру­са­лим. Отправились они и нашли р. Цви неда­леко от Афулы. Сказали ему, что р. Исраэль и я находимся под арестом, и что он должен вернуться. На исходе субботы вернулись с ним, и тогда освободили меня из-под ареста.
    В первый же день недели было созвано со­бра­ние и в присутствии больших рабаним, и во главе их – р. Меир Клир, подписана была бумага, по ко­торой обязывался р. Цви «не находиться на рас­стоянии ближе четырех лок­тей» к р. Исраэлю. И дал р. Цви ручательство в том. После этого при­шел он в ешиву и ска­зал мне, что у него есть что рассказать, и рас­сказал мне об этом втайне; и я огорчился, что не было у р. Цви само­отвер­жен­ности. Вошел я в город и рассказал происшедшее р. Исраэлю. Когда услышал он это, вздохнул глу­боко, от самого сердца.
    Не прошло и нескольких дней, как сооб­щи­ли, что р. Цви в состоянии сильной слабости из-за лег­ких, и врачи сказали, что он в опасности. Все дети из школы пошли на моги­лу РаМбаМа молиться о его выздоровлении, также и я, и р. Исраэль были там, и жена р. Цви тоже была там. Когда рассказал я обо всем, мне известном, р. Исраэлю, сказал он мне: «Беги и скажи им, чтобы порвали тут же эту бумагу!». Поскольку он сделал меня по­сланником, побежал я сразу же выполнять его поручение. За­с­тал там всю семью, и также од­ного глубокого ста­рика, имя его р. Кэат, что был из хасидов Карлина. Когда тот услышал, что сказал р. Исраэль, сказал он тестю р. Цви: «Послушай его и порви бумагу!». Но тесть его не хотел ни в какую.
    В ту ночь снилось мне, что был я на улице, и также р. Цви был там и говорил со мной. Сказал я ему: «Зачем ты это сделал?». Ответил он мне: «Ре­шил я нарушить это ручательство, и ничто уже не разделит нас». И вдруг про­сыпаюсь и слышу голо­са: «Умер р. Цви!». И действительно, тогда р. Цви скончался.
    И я прошу милости у Святого, благословен Он, чтобы удостоил меня увидеть свет Все­вышнего, и да удостоюсь я приблизиться и по­стигнуть что-ни­буть от света великого, что си­яет в мире, и да удо­стоимся мы прихода Ма­шиаха праведного нашего вскорости, в наши дни. Амен!
    И как сказано в книге «Сефер амидот» (гл. «Ца­дик», 151): «Приход Машиаха зависит от близости к праведнику», и пункт 152: «Глав­ное совер­шен­ство души зависит от близости к праведникам». И Всевышний, благословен Он, да удостоит меня этого вскорости, в наши дни. Амен!